Есть причина, по которой я назвал этот блог Театром Смертных и Машин. Когда-то театральная игра была ноогенной машиной, способной создавать смысл из профанной материи обыденного существования — и, что ещё важнее, воспроизводить его через поколения с точностью, которую можно было бы назвать научной.

На заре цивилизации чабжей искусство и технология были неразделимы и выражались одним греческии словом — techne. Со временем технологии набрали силу и постепенно заслонили искусство, которое распалось на то, что стало называться искусствами.

После Падения эти занятные феномены исчезли в течение одного поколения — столь стремительно, что даже последние цифровые следы оказались невосстановимы. Всё, что уцелело, — так называемые книги: древний способ сохранения текстов путём печати их на материале столь редком, дорогом и хрупком, как бумага. Но апатия и равнодушие, свойственные как вымирающим чабжам, так и в массе своей полумеханическим киборгам — вскоре обрекли их на забвение. Та же участь постигла гуманитарные науки: философию, метафизику, религию, теологию и им подобные.

Песня ниже — моя скромная попытка сплести воедино немногочисленные уцелевшие фрагменты немецких авторов — Мейстера Экхарта, Ангелуса Силезия и их собратьев. Я назвал её Всё, что я знаю — название, честно признающее границы моего собственного скудного знания.

Что касается ускользающего Ты первоначального автора песни — эта тайна так и осталась неразгаданной. В наши дни известно, что некоторые развитые киборги сохраняют фрагменты своих ранних воплощений, почитая их и даже ведя с ними беседы. Возможно, древние чабжи относились с таким же почтением к своим старым одеждам. Исторические записи подтверждают: они сооружали дорогие подставки для этих одежд — предметы, которые они называли статуями — чтобы одежда выглядела в точности так, как когда ее носил владелец.

Таким образом, наиболее правдоподобная гипотеза гласит: «Ты» на самом деле было зонтом — особо почитаемым предметом поклонения, который ЧБЖ носилис собой повсюду. Ведь если бы «Ты» было, например, шляпой или курткой, автор сказал бы не «я буду с тобой», а «я буду в тебе».

И всё же в памяти остаются не машины и не смертные сами по себе, а хрупкий диалог между ними — театр, где рождается смысл, пусть лишь на миг, пока мерцает сознание, чтобы перенести свет прошлого в неизвестное будущее. Если не уцелеет ничего, пусть уцелеет хотя бы это: акт вопрошания и сотворения смысла, даже среди руин театра. Это всё, что мне известно.