The Book of the Keys
by Jason Ashwild
Silva Hercinea
Prague 2026

The Book of the Keys

Excerpt
from the first electronic edition
Published by Silva Hercinea,
an imprint of Luxorta s.r.o.

© Luxorta s.r.o., 2026
Text © Jasen Ashwild, 2026
Published under an exclusive licence
from the author.
All rights reserved.

This sample contains
the first three chapters
of The Book of the Keys.

…чтобы те, кто послушен мечте,
научились прокладывать путь,
чтобы те, кому явлена истина,
милости были полны.
Чтобы агнцы владели мечом,
а голуби — мудростью змей.
Чтобы ведали те, кому много дано,
что блаженны голодные.

— Из книги стихов Эли

Глава 1.
Обитель голодных духов

в которой Эли получает белье из прачечной, Дигор совершает опасное путешествие, а выход оказывается не там, где его принято искать

— Мне нужно спуститься на минутку— забрать белье из прачечной, — прокричал Эли сквозь городской шум.

Они ухнули вниз и приземлились перед ветхим одноэтажным зданием. Пока Эли нетерпеливо стучал в крошечное окошко прачечной, Дигор огляделся, пытаясь сообразить, куда именно он попал.

Они стояли на дне глубокого котлована. Кругом, сколько хватало глаз, вверх тянулись глиняные склоны, усыпанные строительным мусором. Может быть, Эли бедствует и живет на стройке?

Минут десять назад, проходя мимо памятника Кафке¹, Дигор почувствовал, как кто-то тянет его за рукав.

Обернувшись, он с изумлением узнал Эли — своего учителя и старшего друга, бесследно пропавшего семь лет назад.

Встреча произошла ровно там же, где они впервые увиделись одним снежным ноябрьским вечером, и это показалось Дигору хорошим предзнаменованием.

Эли заметно исхудал, посерел и обносился – местами его одежда висела клочьями, словно все эти годы он носил ее не снимая.

Пока Дигор пытался понять, почему Эли так странно выглядит, тот с энтузиазмом предложил ему совершить небольшую воздушную прогулку — для этого было достаточно взять его за руку.

Дигор не верил, что такое возможно, поэтому легко согласился. И только когда костлявая рука Эли крепко стиснула его ладонь, Дигор почувствовал, что она холодна как лед.

В следующее мгновение они взмыли в пылающее закатное небо.

Под ними медленно проплывал огромный город, купающийся в лучах золотого сентябрьского солнца. Острые шпили темных готических храмов, вздымавшихся тут и там среди пестрой мозаики красных черепичных крыш, казались узлами невидимой сигнальной сети, сотканной пражскими алхимиками в давние времена.

Окошко в стене наконец отворилось, и кто-то невидимый вручил Эли ворох посеревшего, местами протертого до дыр постельного белья, на котором Дигор разглядел штамп с готическими буквами.

Эли сказал, что живет в этом же здании, и они зашли занести белье.

В нос ударил запах поношенной обуви, стоявшей рядами у входа в длинный коридор со скрипучими половицами, конец которого терялся в темноте. — Нашу колонию основали немецкие переселенцы, — гордо пояснил Эли. — Мы живем здесь уже больше семисот лет, со времен Ледового побоища².

Дигор небрежно кивнул, лихорадочно пытаясь понять, кто это «мы» и что такое «колония», как вдруг в памяти всплыла лекция с онлайн-курса, который недавно подарил ему Марио — знакомый из чата по работе со сновидениями.

— Темные духи породы голодных³ — это те, кто так и не смог реализоваться в земной жизни, — прозвучал в его памяти серебряный голос Лауры, преподавательницы курса. — Они живут в колониях — поселениях, напоминающих монастыри. Комната Эли была похожа на старую больничную палату: железная койка, потрескавшийся потолок с неровной побелкой и паутиной по углам. Единственное узенькое окно выходило на все тот же глинистый склон.

Едва завидев кровать, Эли неожиданно обмяк и сказал, что он только минутку отдохнет, а потом они отправятся в обратный путь. С этими словами он бросился в постель и мгновенно уснул.

В этот момент Дигор услышал скрип половиц в коридоре и наконец осознал, в какое незавидное положение он попал.

Из лекции он помнил, что на своей территории голодные духи могут быть очень опасны.

Лаура, правда, говорила и о защитных формулах, но Дигор тогда слушал вполуха: ему казалось смешным всерьёз обсуждать слова, которыми средневековые монахи заклинали духов. В памяти застрял лишь намек на книгу Апокалипсиса.

Эли спал как убитый, скрип приближался.

Дигору оставалось лишь одно — залезть под кровать и переждать несколько ужасных минут в обществе ночного горшка Эли.

Наконец где-то рядом скрипнула дверь и шаги стихли за ней.

Дигор с трудом растолкал Эли, но когда они вышли на улицу, тот обреченно сказал, что сейчас у него не хватит сил вынести Дигора обратно.

— Тогда я выйду сам, — сказал Дигор после секундного замешательства.

До наступления ночи, когда закрывалась дверь наружу, оставалось совсем немного — нельзя было терять ни минуты.

Из лекции он помнил, что дормитории голодных духов ютились вдоль центрального пассажа, где располагались магазины и офисы. В конце пассажа должна быть дверь — выход в земной мир. Все, что нужно, — добраться до нее, никого не задев по дороге: духи могут распознать человека, только прикоснувшись к живой плоти.

Пройдя через просторные двустворчатые двери, обрамленные колоннами из розового и черного мрамора, Дигор не поверил своим глазам.

Насколько убогими выглядели спальни голодных духов, настолько же помпезными были их общественные места, где они бессмысленно пытались продемонстрировать друг другу, что вовсе не были неудачниками.

[picture]

Пассаж

Дигор благополучно прошел через банк с роскошным интерьером, миновал шикарный гастроном и аптеку с множеством ящичков, на которых аккуратной готикой были выведены названия снадобий, и наконец вошел в последнюю часть пассажа — офисное здание с многочисленными залами и кабинетами. Сквозь стеклянные перегородки было видно, как духи деловито расхаживают туда-сюда с кипами бумаг.

Увидев заветную дверь в конце последнего зала, где бесцельно слонялась дюжина духов, Дигор замедлил шаг, чтобы не привлекать лишнего внимания. Но как только он подошел к двери, духи как по команде обернулись и замерли на своих местах.

Дигор нажал на массивную золоченую ручку — дверь была наглухо заперта.

Он попытался вспомнить хоть одну из тех самых средневековых формул, над которыми тогда посмеивался. В памяти снова прозвучал серебряный голос: «Во имя Альфы и Омеги, Того, Кто есть, и был, и грядет⁴!».

Повернувшись к духам, он поднял руку и произнес, сам не вполне понимая, что говорит:

— Во имя Альфы и Омеги… Кто есть, и был, и грядет!

Духи шарахнулись в разные стороны. Где-то завыл рог — знак тревоги.

Дигор понял, что выиграл лишь несколько секунд. Он бросился через зал в обратную сторону и свернул на лестницу, ведущую вверх.

— Возможно, формула оказалась слабее потому, что он пропустил «Того», — подумал он на бегу, но повторять не рискнул.

Дигор взлетел по лестнице на верхний этаж, открыл ближайшую дверь и оказался в офисной кухне. Его внимание сразу привлек шкаф в глубокой нише: за ним человеческий мир казался ближе всего. Смахнув с полки посуду, он рванул шкаф на себя.

Сквозь облако пыли Дигор увидел тротуар и нижние этажи обычных, человеческих домов.

Он выкарабкался наружу.

Стояло свежее, влажное, пасмурное осеннее утро — похоже, незаметно для самого себя он провел в мире голодных духов всю ночь⁵.

Влажный черный асфальт был празднично убран лимонно-желтыми листьями. Мимо пробегали дети, спешившие в школу. Чуть поодаль шуршал метлой дворник. Этот звук успокоил Дигора: мир продолжался, раз кто-то вышел с утра приводить его в порядок.

«Поколение дворников и сторожей…», едва различимо донеслось издалека, — где-то работало радио.

Дигор обернулся, чтобы увидеть место, где проделал дыру, но перед ним в обе стороны тянулась самая обычная стена самого обычного дома.

Глава 2.
Тень Корнелия

в которой Дигор приезжает в Рим, заочно знакомится с Корнелием и встречает весьма необычного земляка

«Я увидел себя в глубокой темной пещере. Рядом журчал небольшой ручеек, петлявший к выходу — бледному просвету вдали. Меня наполнила уверенность: выход есть, и я найду его».

— Vade retro, — прошептал Дигор, осенил планшет крестным знамением и нажал кнопку «Отправить». — Думаю, Марио будет рад заполучить этот сон для своей диссертации, о которой так беспокоится.

Марио, итальянский психолог-исследователь, подарок которого недавно помог Дигору выбраться из мира голодных духов, заинтересовался его необычными снами и пригласил его на стажировку в Рим по университетской линии. Взамен Дигор обязался сохранять полученные знания в тайне и ежедневно отправлять Марио записи своих снов для научной работы.

Рим манил Дигора, как раскрытая книга, средоточие земной и божественной мудрости, глубокой, как бездна первого дня творения.

Дремля в ночном автобусе Прага — Рим, он видел себя птицей, парящей в рассветном сумраке над величественными храмами Вечного города.

Он проснулся среди ночи со стихами на губах:

В утренних сумерках быстро несли меня кони,
птицей летел я над Тибром, блестящим, как ртуть,
волком бежал я, оленем скакал от погони,
падала с неба звезда, преграждая мне путь.

В следующем сне он был подростком, почти мальчиком, бежавшим из осажденного города. Он сидел на берегу со старинной книгой в руках. На обложке стояло: Корнелий.

Ему не терпелось посмотреть, что внутри, но когда он открыл ее, она повисла над морем, став утренним солнцем.

Его разбудил звонок Марио, который уже ждал его на автобусном вокзале, — автобус опаздывал.

Но Марио, встретивший Дигора у автобусного вокзала в огненно-красном спорткаре под цвет алых лаковых туфель, разительно не соответствовал образу молодого исследователя-энтузиаста, каким тот представлялся онлайн.

В Доме у пруда

Ясень любил природу, обжитую людьми. Одним из таких мест был квадратный пруд, обсаженный липами, с четырьмя скамейками — по одной на каждой стороне. Скамейку он каждый раз выбирал по настроению. Больше всего он любил ту, что стояла напротив старой беленой усадьбы, по утрам позолоченной солнцем.

В этой усадьбе была какая-то тайна. Из-за высокого каменного забора иногда раздавались конское ржание и чьи-то голоса, но слова были непонятны, словно там говорили на другом языке. От дома к мостику у пруда вела извилистая дорожка, однако Ясень никогда не видел, чтобы по ней кто-нибудь ходил. При этом она оставалась чистой и не зарастала травой, а однажды после дождя он заметил на ней следы крошечных каблучков, слишком маленьких даже для ребенка.

Поэтому, когда Ясень впервые попал внутрь загадочной усадьбы и познакомился с Вальдемаром, он был вне себя от счастья.

Комната Вальдемара была крошечной, и главным предметом в ней был огромный секретер. Он занимал почти всю стену и состоял из множества ящичков и полочек, среди которых имелись и весьма хитроумно спрятанные. На стене за ним висели военный китель прошлого века, наполеоновская треуголка и парик английского лорда. На полках над секретером стояли все тома Брокгауза и Ефрона и толстенный латинский словарь. Между секретером и окном был втиснут антикварный письменный стол со скрипучим черным креслом эпохи модерна. Стол был накрыт стеклом, под которым лежала изрядно подмоченная когда-то давно карта средневековой Европы.

За этим столом они обычно сочиняли истории. — Огненно-красный спорткар? — с подозрением спросил Вальдемар, подняв бровь. — Что-то не припомню такой машины в нашей семейной коллекции. Это разновидность пожарной машины, что ли? — сомнение и ирония смешались в его голосе в равной пропорции, и Ясень так и не понял, острит он или действительно не знает.

— Нет, это скорее как черный «Кадиллак» в Америке начала века, — ответил Ясень. — Машина нуворишей.

Глубоко посаженные глаза Вальдемара загорелись, узловатые пальцы нервно забарабанили по крышке секретера.

— «Спорткар» — дурацкий англицизм, да и вообще такой игрушке здесь не место, — заключил он после паузы. — Пусть лучше это будет ретро-авто. И если молодой психолог действительно скрывает марку своей машины, не морочь читателю голову — так и запиши.

Ясень записал:

Но Марио, встретивший Дигора в огненно-красном, под цвет собственных туфель, баснословно дорогом ретро-авто без эмблемы, разительно не соответствовал образу молодого исследователя-энтузиаста, каким представлялся онлайн.

— Если Марио по сценарию — Вершитель, то начало века здесь вполне уместно, — пояснил Ясень, опасаясь дальнейших придирок. — Возможно, он купил себе эту машину именно тогда, а недавно отремонтировал.

Вальдемар не ответил — он сосредоточенно грыз карандаш.

Крупный и слегка грузноватый, уверенный, авторитетный, со снисходительной улыбкой, он больше напоминал управляющего большого отеля или директора департамента маркетинга в солидном банке, — но для первого в нем было слишком много лоска, а для второго — раскованности.

Дигору импонировала его манера говорить — убедительная, властная и при этом временами вальяжная. В этом необычном контрасте было свое обаяние.

И все-таки что-то не клеилось.

— Вот этот нажим, с которым он договаривает концовки слов, словно гвоздики забивает, — подумал Дигор. — Нет, это не молодой исследователь-энтузиаст.

По дороге Дигор рассказал Марио, как повстречал на улице Эли и оказался вместе с ним в мире духов.

— Голодные духи — весьма своеобразные существа, — сказал тот, когда Дигор закончил. — Никогда не знаешь, чего от них ожидать. Они способны мгновенно перемещаться на большие расстояния, переносить людей, излучать свет, проходить сквозь стены, — но все это при наличии мотивации, которая у них, как ты убедился, крайне нестабильна.

— Кстати, ты разобрался, как он тебя нашел? — спросил Марио буднично.

Марио смотрел в корень, и Дигор мысленно согласился с ним: случайность здесь была маловероятна. Надо быть начеку, чтобы эта невероятная, жутковатая история не повторилась.

— Ты считаешь, что он искал встречи со мной? Зачем?

Марио пожал плечами:

— Он нашел какой-то способ узнавать, где ты, и скорее всего, ты сам ему в этом помог. Будь осторожнее.

То, что Марио ничуть не удивился рассказу Дигора, только усилило его сомнения. Молодой исследователь-энтузиаст расспрашивал бы о мире духов, о переходе туда, об Эли, а Марио первым делом заинтересовался тем, как нарушитель вышел на цель.

Но тогда кто такой Марио?

Дигор решил зайти с другой стороны.

— Кто такой Корнелий? — спросил он, вспомнив имя из сна.

По лицу Марио пробежала тень, и Дигор понял, что попал в точку.

— Самоуверенный дух с имперскими замашками, — сказал тот с досадой, которую не успел скрыть. — Остерегайся его. Корнелий опасен не тем, что он Вершитель, а тем, что до сих пор считает своим все, к чему хоть раз прикоснулся.

— Вершитель? — переспросил Дигор.

— Тот, кому поручена историческая миссия, — ответил Марио. — Но у Корнелия дурная привычка: он путает поручение с владением.

Дигор запомнил эту фразу, сам не зная почему. В ней было что-то неприятно точное — как в ключе, который подходит не к тому замку.

По дороге Дигор успел прочесть в Википедии, что Общество Сивиллы Кумской было светской организацией, формально не связанной с какой-либо конкретной церковью, и по собственным утверждениям возникло задолго до христианства. Его члены жили небольшими группами по 3–4 человека в обычных городских квартирах.

Выгрузив Дигора у штаб-квартиры Общества, Марио сухо сообщил, что уходит в отпуск дописывать диссертацию. Из машины он не вышел. Когда огненно-красный ретро-автомобиль Марио скрылся за поворотом, Дигор испытал почти физическое облегчение. На звонок из штаб-квартиры вышла молодая женщина, представившаяся Лаурой.

После Марио, рядом с которым ему всё время казалось, что его не сопровождают, а ведут, Лаура произвела на него противоположное впечатление: она не вела, а открывала двери.

Лаура была очень красива, но не обворожительной живописной красотой, а скорее красотой античной скульптуры, от которой вокруг делается строже и чище. Она выглядела так, будто встречала не очередного студента, а важного и дорогого гостя, к появлению которого долго готовилась.

Она обняла его и расцеловала в обе щеки как старого знакомого — на итальянский манер. Дигор уловил тонкий аромат духов — кажется, Coniunctio Oppositorum, — и от этого странным образом почувствовал себя не в учебном центре, а на свидании, о котором его забыли предупредить.

— Мы ведь уже знакомы заочно, правда? — спросила Лаура, и только тут Дигор узнал серебряный голос с онлайн-курса. Он так и не понял тогда, было ли это лишь игрой его воображения, или она действительно подсказывала ему, но сейчас ему захотелось поверить во второе.

— Наши гости редко скучают. Надеюсь, тебе это придется по душе. Ритуал принятия в студенты будет завтра вечером, в шесть, в храме Четырех Сердец — это в паре кварталов отсюда.

Лаура показала Дигору просторную, светлую библиотеку, щедро украшенную недавно отреставрированными фресками — здесь Лаура работала и преподавала. Оттуда они прошли в следующий квартал, где на четвертом этаже здания начала семнадцатого века располагались гостевые апартаменты Общества. Местные называли их «У Калиостро⁶» — по преданию, великий авантюрист жил здесь перед путешествием в Россию.

Лаура вручила Дигору старинный фигурный ключ от маленькой, но уютной комнаты с видом на старую голубятню, тепло попрощалась и ушла. На столе Дигора встречали букет белых роз, бутылка кьянти и пара огромных золотистых груш.

Огненно-красный ретро-автомобиль, белые розы и бутылка кьянти в старинных апартаментах… На мгновение Дигор засомневался. Cosa Nostra?

Он расхохотался: нет, для мафии всё было слишком уж театрально. Но чему он тогда обязан таким приемом?

Через минуту-другую в дверь осторожно постучали. Дигор открыл — и невольно отступил на шаг.

Перед ним, широко улыбаясь, стоял голем под два метра ростом, державший в руках поднос с дымящимся чайником и тарелкой горячих пончиков.

— С дороги полезно сладкое, — сказал он. — Кьянти оставь на ужин. Кстати, мы земляки. Я тоже из Праги, хотя мои сведения о ней, вероятно, слегка устарели.

Глава 3.
Храм Четырех Сердец

в которой Дигор получает благословение от незнакомки и встречает святого без имени

И пришла старая женщина в блестящей одежде
с книгою в руке,
и приветствовала меня.
— Пастырь Ерма

В Пурпурном лесу

— Эту главу мы, пожалуй, пропустим, — сказал Ясень, пролистывая несколько страниц, — здесь мало что останется, если убрать НОЛ.

Легг неожиданно запротестовал:

— Раз уж мы взялись читать эту книгу, давай делать это серьезно. А НОЛ лучше вообще отключить. Это первая бумажная книга в моей практике, и к тому же я публикую ее виды на Палео. НОЛ, или Нечто Объективно Лишнее, был списком слов, которым не соответствует никакой известный фрагмент реальности. Внесение в него слов «бог», «пророчество», «судьба» и «чудо» стало одной из последних отчаянных попыток человеческой расы возвыситься над другими формами мыслящей материи — как раз в тот момент, когда грозная тень Переворота уже нависла над человечеством.

Легг был новым сотрудником Лаборатории Пурпурного леса, совместного проекта Союза Трех Рас. Чтобы быстрее ввести его в курс дел, Ясень предложил — в качестве своего рода вводного курса — зачитывать ему по одной главе в день из книги, которую он написал лет пятьсот назад, еще будучи человеком.

Не зная мертвых языков, на которых были написаны древние книги, молодые киборги-интеллектуалы фотографировали их рядом со старинными ручными инструментами — механическими дрелями, гвоздодерами, автомобильными домкратами. Такие тщательно сбалансированные композиции назывались видами: загадка книги сохранялась, но рядом появлялся уют понятности, который киборги особенно ценили.

Палео было древним приложением, все еще работавшим благодаря сверхнадежному бэкапу, рассчитанному на десять тысяч лет. Новых пользователей там давно не регистрировали, поэтому киборги подбирали пароли к старым аккаунтам и вселялись в них, как сквоттеры в пустующие дома. Иметь такой аккаунт считалось особым шиком.

Ясень вернулся на несколько страниц назад и начал читать. Дойдя до слова «Судьба», он на мгновение задержал на нем взгляд: в НОЛ оно стояло рядом с «сомнением» — словом, которое Легг, кажется, понимал хуже всего.

После Переворота прошло достаточно времени, чтобы стало ясно: из мира ушли не только насилие, расточительность и жажда власти. Мир утратил нечто действительно важное — способность начинаться заново.

Леггу пока не следовало этого знать.

«Я был в храме во время отпевания последних защитников Рима, когда со стены сорвалась огромная железная статуя. Она с грохотом ударилась о пол, отскочила наверх, снова упала. За три-четыре скачка статуя вылетела из распахнутых дверей храма и рухнула на площади перед храмом.

Я вышел вслед за высокой седовласой женщиной. Она обернулась и посмотрела на меня долгим пристальным взглядом.

— Ложь, все это ложь, — сказала она, указывая на книгу, спрятанную у меня под плащом.

Потом я видел, как маленькие дети, смеясь, лазили по упавшей статуе, будто это была не святыня — знак гибнущего Рима, а старая конструкция с детской площадки.» Проснувшись, Дигор ужаснулся странному противоречию, заключенному в этом сне: храм, извергающий собственную святыню, напомнил ему слова Писания о царстве, разделившемся в себе самом. Но главное, Дигор не понимал, кому принадлежало это «я». Это был кто-то, кого он не знал, но кто знал его настолько, что мог быть им.

Записав сон для Марио, Дигор вспомнил, что Лаура накануне приглашала его в храм Четырех Сердец: вечером там должен был состояться ритуал принятия в студенты. Дигор решил прогуляться туда с самого утра, чтобы освоиться с местом.

Полное название храма — Храм Пламенных Сердец Четырех Древних Сивилл Пророчиц — почти никто не употреблял. Местные называли его «У Четырех Фей», «Парад Сивилл», «Четыре Бабки», а будучи в романтическом настроении — «Дом, Где Возрождаются Сердца».

На улице уже стояла жара, но из распахнутых дверей храма тянуло приятной свежестью. «Катакомбы не дают храму перегреться», — подумал Дигор, с наслаждением ныряя в прохладную полутьму, и сам удивился этому воспоминанию из какой-то иной жизни.

В катакомбы можно было попасть через узкую дверь, которую называли «Игольное Ушко», — она находилась за главным алтарем. Дверь вела в галерею, которая выходила в два огромных зала.

Один назывался «прибамбасы». Там лежали всевозможные нужные и полезные вещи, без которых столетиями прекрасно обходились: подсвечники, гасители и зажигатели свечей, подставки для преклонения коленей, вешалки и стойки для разного рода одеяний и сами эти одеяния, исповедальни, старая мебель из приходского дома, — от готики до модерна, от пятого до двадцатого века, из дерева, камня, металла, стекла и пластика.

Второй зал назывался просто — «гробы». Здесь действительно стояли гробы с умершими членами Общества. Их было много — сотни, может быть, тысячи. На некоторых стояли тапочки — это означало, что с этими умершими можно было разговаривать. К ним нередко приходили поговорить родственники и почитатели.

Настоятелем храма был дон Арнольдо Алибранди, известный молодежи как дедушка Арни. В земной жизни он был так поглощен апостольством, что после смерти чуть не стал голодным духом, — Церковь Небесная долго его отмаливала. В чистилище ему было предписано семь лет только спать, есть и прогуливаться в саду Борджиа. По истечении этого срока Небесная Канцелярия назначила его Хранителем Божественного Достояния — так вышеупомянутые залы назывались на официальном церковном языке. А по средам и пятницам он ходил проповедовать голодным духам и преподавать им экзегезис Ветхого Завета — в колонию, основанную в глубине катакомб во время гонений Диоклетиана.

Из-за катастрофической нехватки призваний Ватикан так и не нашел замену дедушке Арни, и когда после чистилища он вернулся к своим обычным обязанностям, прихожане вздохнули с облегчением. Статус дона Арнольдо был куда меньшей загадкой, чем статус самого храма: он подпадал под юрисдикцию давно исчезнувшего Илионского патриархата и формально не принадлежал ни к одной из ныне существующих церквей.

Когда глаза Дигора наконец привыкли к сумраку, его внимание привлекла фреска с сивиллой в белом плаще, застегнутом восьмиконечной звездой. Она стояла в центре фрески, окруженная фигурами трех сивилл поменьше. В одной руке Белая Сивилла держала книгу, а в другой — факел. Дигор удивился явной несочетаемости этих предметов.

Над кафедрой Дигор разглядел аллегорическую фигуру худощавой Мудрости с уроборосом⁷ в поднятой руке. Ей было явно не по себе в обществе Трех Добродетелей⁸, которых невозможно было заподозрить в малейшем философском сомнении, и плотоядной, могучей Смерти с косой наготове. Уроборос откровенно скучал.

Потолок, подсвеченный окнами на головокружительной высоте, украшали метафоры, относящиеся к Деве Марии: Звезда Морей⁹, Мистическая Роза, Башня слоновой кости и Врата Небесные.

Оттуда взгляд Дигора соскользнул вниз по канату, на котором была подвешена люстра редкой красоты, как вдруг через приоткрывшуюся боковую дверь в благочестивую полутьму ворвался пучок света, тут же с ликованием разлетевшийся по храму тысячей солнечных брызг.

Полутьма заколыхалась, как вода в аквариуме, где вильнула хвостом большая серебристая рыба.

Перед Дигором стояла высокая немолодая женщина в белых одеждах, словно сошедшая с фрески.

Некоторое время она молча разглядывала его. Ее взгляд проникал так глубоко, что Дигор поежился. Наконец она спросила:

— Кто ты?

— Вероятно, ваш новый студент, — не растерявшись, ответил тот, предположив, что перед ним кто-то из старших в Обществе.

Женщина одобрительно кивнула, приветствуя его находчивость.

— Я видела тебя раньше. Молодой человек лет двадцати семи, невысокого роста, хорошо сложенный, и то же упрямство в зеленоватых глазах… Но это был портрет, и я сомневалась. Теперь я вижу тебя лицом к лицу и рада твоему приходу.

Дигор хотел спросить, о каком портрете идет речь, но обнаружил, что губы не слушаются его.

— Да сияет тебе свет. Иди под солнцем.

Она легко дунула на него и отошла, растворившись в сумраке храма.

Дигор уже направился к выходу, когда его внимание привлек маленький алтарь со статуей молодого человека: через плечо у него была перекинута веревка, а в руках он держал ветку цветущей бузины. Что-то в этой простой статуе притягивало Дигора сильнее, чем все великолепие храма. Надпись гласила: Sancto erexit peccator, — «Святому воздвиг грешник». Имени не было.

Он вышел наружу. Жара спала — приближалась гроза. Мимо пронесся порыв свежего ветра, пробуя силы. Его охватило ощущение, что в его жизни происходит что-то важное, словно он куда-то успел в самый последний момент.

Во время вечернего посвящения в студенты он сразу узнал женщину из храма — ею оказалась сама профессор Сильвия, Magistra Grande Общества.

Памятник Францу Кафке работы Ярослава Роны стоит в Праге, между Испанской синагогой и костелом Святого Духа. Кафка сидит верхом на плечах огромного пустого костюма и указывает ему дорогу — хотя не вполне ясно, кто из них кого ведёт. Скульптор отсылает к рассказу Кафки «Описание одной борьбы», но пражане, как водится, увидели не иллюстрацию, а загадку: человек управляет оболочкой или она переносит его туда, куда он сам никогда не решился бы пойти? Впрочем, для встречи с исчезнувшим учителем трудно было найти более подходящее место. (Ясень)

Ливонский орден потерпел поражение. Парадоксальным образом он одновременно приобрел новую колонию во Втором мире. Как именно — читайте дальше. (Легг)

Последней постановкой Эли перед исчезновением была пьеса Уильяма Сарояна «Голодные» (The Hungerers, 1939). Ясень считает это странным совпадением. Возможно, но Эли исчез только однажды, поэтому выборка недостаточна. (Легг)

Отсылка к Откровению Иоанна Богослова, 1:8: «Я есмь Альфа и Омега… Который есть и был и грядет». Я бы не назвал это защитной формулой, но, судя по дальнейшим событиям, текст оказался осведомлён лучше меня. (Легг)

Время в колониях голодных духов ускорялось пропорционально числу новоприбывших. Чем выше люди задирали планку своих притязаний, тем больше неудавшихся жизней это порождало. В последние десятилетия перед Переворотом быстрее всего росла очередь в чистилище. (Ясень)

Калиостро — Джузеппе Бальзамо (1743—1795), алхимик, целитель, масон и граф преимущественно по собственному утверждению. В 1779 году он прибыл в Россию, но Екатерина II отказалась его принять. Инквизиция десять лет спустя оказалась гостеприимнее: приняла, осудила и предоставила жилье до конца жизни. Общество все же назвало апартаменты в его честь. Вероятно, при выборе названия подходящая репутация важнее безупречной. (Легг)

Змей, пожирающий собственный хвост — древнейший символ циклического времени; его использовали гностики, алхимики и люди, не сумевшие решить, является ли вселенная самоподдерживающейся или саморазрушающейся. Вероятно, и то и другое. Интересная деталь здесь — расположение: его держит Мудрость, а не Смерть. Тот, кто проектировал эту фреску, понимал: бесконечность — философская проблема прежде, чем богословская. Три Добродетели этого не замечают. Они никогда не замечают. (Легг)

Вера, Надежда, Любовь — три богословские добродетели, восходящие к апостолу Павлу. Фома Аквинский добавил их к четырем аристотелевским кардинальным добродетелям — Благоразумию, Справедливости, Мужеству и Умеренности, — получив систему из семи добродетелей в противовес семи смертным грехам. Мудрости в этом списке закономерно не оказалось. (Легг)

Stella Maris — древний титул Девы Марии, восходящий к переводу еврейского имени Мирьям, сделанному св. Иеронимом в пятом веке. Он написал Stilla Maris — «капля моря». Ошибка переписчика превратила stilla в stella. Так капля стала звездой. В Средние века саму Полярную звезду называли Stella Maris. (Ясень)